Неточные совпадения
Тогда я рассказал всю драматическую историю нашего знакомства с нею, нашей
любви, — разумеется, прикрыв все это вымышленными
именами.
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой
любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во
имя своего счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
— Вот вы о старом халате! — сказал он. — Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким
именем назовете вы эти порывы, а вы… Бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и говорю, что без этого нет и прямой
любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не влюбляются, а любят их…
— Ты сомневаешься в моей
любви? — горячо заговорил он. — Думаешь, что я медлю от боязни за себя, а не за тебя? Не оберегаю, как стеной, твоего
имени, не бодрствую, как мать, чтоб не смел коснуться слух тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе, что если б ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за тебя, я бы с радостью умер! — со слезами досказал он.
Служители божества предвечного, подвизаемые ко благу общества и ко блаженству человека, единомыслием с нами изъясняли вам в поучениях своих во
имя всещедрого бога, ими проповедуемого, колико мудрости его и
любви противно властвовати над ближним своим самопроизвольно.
Еще прежние туда-сюда; тогда у них были — ну, там Шиллер, [Шиллер Фридрих (1759–1805) — великий немецкий поэт, автор пьес «Коварство и
любовь», «Разбойники» и др.] что ли, Гётте [Гетте — искаженное произношение
имени Вольфганга Гёте (1749–1832) — великого немецкого поэта и философа; друг Шиллера.
Кружок — да это пошлость и скука под
именем братства и дружбы, сцепление недоразумений и притязаний под предлогом откровенности и участия; в кружке, благодаря праву каждого приятеля во всякое время и во всякий час запускать свои неумытые пальцы прямо во внутренность товарища, ни у кого нет чистого, нетронутого места на душе; в кружке поклоняются пустому краснобаю, самолюбивому умнику, довременному старику, носят на руках стихотворца бездарного, но с «затаенными» мыслями; в кружке молодые, семнадцатилетние малые хитро и мудрено толкуют о женщинах и
любви, а перед женщинами молчат или говорят с ними, словно с книгой, — да и о чем говорят!
Клим был слаб здоровьем, и это усиливало
любовь матери; отец чувствовал себя виноватым в том, что дал сыну неудачное
имя, бабушка, находя
имя «мужицким», считала, что ребенка обидели, а чадолюбивый дед Клима, организатор и почетный попечитель ремесленного училища для сирот, увлекался педагогикой, гигиеной и, явно предпочитая слабенького Клима здоровому Дмитрию, тоже отягчал внука усиленными заботами о нем.
— При чем здесь — за что? — спросил Лютов, резко откинувшись на спинку дивана, и взглянул в лицо Самгина обжигающим взглядом. — За что — это от ума. Ум — против
любви… против всякой
любви! Когда его преодолеет
любовь, он — извиняется: люблю за красоту, за милые глаза, глупую — за глупость. Глупость можно окрестить другим
именем… Глупость — многоименна…
В этот вечер Нехаева не цитировала стихов, не произносила
имен поэтов, не говорила о своем страхе пред жизнью и смертью, она говорила неслыханными, нечитанными Климом словами только о
любви.
Они вытерпели крест твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной
любви, свободной и великолепной жертвы их во
имя твое.
Во
имя свободы человек может пожертвовать
любовью, во
имя социальной справедливости может пожертвовать свободой, во
имя жалости может пожертвовать научным призванием и т. д.
Во
имя этой
любви, во
имя припадания к лону матери отвергалось в России рыцарское начало.
Полозов очень удивился, услышав, что упадок сил его дочери происходит от безнадежной
любви; еще больше удивился, услышав
имя человека, в которого она влюблена, и твердо сказал: «Пусть лучше умирает, чем выходит за него.
Отвлечение в применении к Богу от всяких положительных определений, как связанных с тварностью, красной нитью проходит систему Эккегарта, этому соответствует и главная религиозная добродетель, им проповедуемая, — Abgeschiedenheit, отрешенность, которая выше
любви, выше смирения: «Бог не имеет
имени, ибо никто не может о Нем что-либо высказать или узнать.
Здесь дан недосягаемый идеал религиозной праведности, добродетели не ради кантовского «добра», но для Бога, не во
имя мертвого долга, но всецело из
любви к Творцу и заповедям Его.
Творение есть акт не только всемогущества и премудрости Божией, но и жертвоприносящей
любви, он совершается ради наслаждения бытием «другого», становящегося, во
имя тварного «добро зело», безграничной
любви к творению.
Все это заставило меня глубоко задуматься. Валек указал мне моего отца с такой стороны, с какой мне никогда не приходило в голову взглянуть на него: слова Валека задели в моем сердце струну сыновней гордости; мне было приятно слушать похвалы моему отцу, да еще от
имени Тыбурция, который «все знает»; но вместе с тем дрогнула в моем сердце и нота щемящей
любви, смешанной с горьким сознанием: никогда этот человек не любил и не полюбит меня так, как Тыбурций любит своих детей.
Имя сестры начинало теснить меня, теперь мне недостаточно было дружбы, это тихое чувство казалось холодным.
Любовь ее видна из каждой строки ее писем, но мне уж и этого мало, мне нужно не только
любовь, но и самое слово, и вот я пишу: «Я сделаю тебе странный вопрос: веришь ли ты, что чувство, которое ты имеешь ко мне, — одна дружба? Веришь ли ты, что чувство, которое я имею к тебе, — одна дружба?Я не верю».
Любовь, которой пожертвовали и которую подавили во
имя свободы или жалости, идет в глубину и приобретает особый смысл.
Меня пленяла жертва
любовью во
имя свободы, как пленяла и свобода самой
любви.
Нельзя отказаться от
любви, от права и свободы
любви во
имя долга, закона, во
имя мнения общества и его норм, но можно отказаться во
имя жалости и свободы.
Бог присутствует не в
имени Божьем, не в магическом действии, не в силе этого мира, а во всяческой правде, в истине, красоте,
любви, свободе, героическом акте.
Он скажет: „Что ж делать, мой друг, рано или поздно ты узнал бы это, — ты не мой сын, но я усыновил тебя, и ежели ты будешь достоин моей
любви, то я никогда не оставлю тебя“; и я скажу ему: „Папа, хотя я не имею права называть тебя этим
именем, но я теперь произношу его в последний раз, я всегда любил тебя и буду любить, никогда не забуду, что ты мой благодетель, но не могу больше оставаться в твоем доме.
Любовь Андреевна. Ярославская бабушка прислала пятнадцать тысяч, чтобы купить имение на ее
имя, — нам она не верит, — а этих денег не хватило бы даже проценты заплатить. (Закрывает лицо руками.) Сегодня судьба моя решается, судьба…
Бог — Творец этого мира, отрицается во
имя справедливости и
любви.
Здесь она называла его ласковыми
именами, здесь она улыбалась ему во сне и, протягивая руки, шептала слова
любви.
— А в Кирилловой книге [Кириллова книга — изданный в 1644 году в Москве сборник статей, направленных против католической церкви; название получил по первой статье сборника, связанной с
именем Кирилла Иерусалимского.] сказано, — отозвался из угла скитский старец: — «Да не будем к тому младенцы умом, скитающися во всяком ветре учения, во лжи человеческой, в коварстве козней льщения. Блюдем истинствующие в
любви».
У нас един пастырь, а мы его овцы,
Си́лен все нам дати, си́лен и отняти,
Мы его не видим, а глас его слышим:
«Заповедь блюдите, в
любви все ходите,
Во Христово
имя везде собирайтесь.
— Люди богохульно зовут эту греховную страсть
именем того блаженства, выше и святее которого нет ничего ни на земле, ни в небесах. Пагубную страсть, порождаемую врагом Божиим, называют они священным
именем —
любовь.
Но и с этим чисто польским придатком они все-таки вызывали во мне лично симпатию за свою
любовь к родине, за горячее и стойкое отстаивание своей национально-духовной независимости, которое недаром доставило им
имя"народа-мученика".
Любовь и тайная мечта
Русланов образ ей приносят,
И с томным шепотом уста
Супруга
имя произносят…
Бог Отец потому и творит мир, что у Него есть Сын, что в Нем пребывает бесконечная
Любовь: во
имя Сына.
Во
имя грядущего льется здесь кровь,
Здесь нет настоящего, — к черту
любовь!
Но сильна, о могучая, вечная власть первой
любви! О, незабываемая сладость милого
имени! Рука бывшей, но еще не умершей
любви двигала пером юноши, и он в инициалах, точно лунатик, бессознательно поставил вместо буквы «О» букву «Ю». Так и было оттиснуто в типографии.
Прошло около месяца, а Виктор Гарин почему-то никак не мог отделаться от так поразившего его рокового совпадения
имени и отчества восхитившей его друга московской актрисы и предмета
любви его ранней молодости. Нет, нет, да и приходило ему на память это совпадение. Кровь бросалась ему в голову.
— Кажется в этом-то меня упрекнуть нельзя. Я доказал эту мою
любовь. Слишком, даже чересчур много жертв принес я и приношу во
имя этой науки… — ответил он.
— Вторая просьба может показаться тебе нелепой фантазией, но я заранее умоляю тебя
именем нашей
любви исполнить этот мой, если хочешь, даже каприз.
— Я хочу, чтобы наше первое законное уединение освещала именно эта рукопись — неисчерпаемый источник беспокойства для тебя за твое доброе
имя, и для меня за искренность твоей
любви.
Бельтов писал часто к матери, и тут бы вы могли увидеть, что есть другая
любовь, которая не так горда, не так притязательна, чтоб исключительно присвоивать себе это
имя, но
любовь, не охлаждающаяся ни летами, ни болезнями, которая и в старых летах дрожащими руками открывает письмо и старыми глазами льет горькие слезы на дорогие строчки.
Его превосходительство растерялся и сконфузился до высочайшей степени, и прежде нежели успел прийти в себя, жена вынудила его дать позволение и поклясться могилой матери, прахом отца, счастьем их будущих детей,
именем их
любви, что не возьмет назад своего позволения и не будет доискиваться, как она узнала.
Но и наоборот, человек может пожертвовать несомненной ценностью своей свободы и своего дела в мире, ценностью семьи и ценностью сострадания к людям во
имя бесконечной ценности
любви.
Законническая этика решает вопрос очень просто: если происходит столкновение нравственного долга с
любовью, хотя бы и обладающей высшей ценностью, то нужно пожертвовать
любовью во
имя нравственного долга, если происходит столкновение ценности чисто нравственной с творческим призванием в познании или искусстве, то нужно пожертвовать творческим призванием во
имя ценности чисто нравственной.
Фанатик
любви может совершать величайшие злодеяния и насилия во
имя идеи
любви, вытеснившей свободу, справедливость, познание и т. д.
Любовь ко всему живущему, ко всякому существу, превышающая
любовь к отвлеченной идее, и есть борьба со смертью во
имя вечной жизни.
Слишком дорожащий жизнью и избегающий смерти бежит от рока
любви, жертвует ею во
имя иных задач жизни.
Но нельзя жертвовать
любовью к ближнему, к живому существу, к Божьему творению во
имя совершенно отвлеченных идей справедливости, красоты, истины, человечества и пр.
И во
имя этой отвлеченной
любви люди готовы принести в жертву ближних, живого человека.
И необходимо побеждать в себе злую волю к отрицанию ересей и обличению еретиков во
имя полноты Божественной истины, во
имя общения с Богом, во
имя свободы и
любви.
Человек иногда жертвует
любовью, в которой видит величайшую ценность и благо, во
имя ценности другого порядка, во
имя сохранения особенным образом понятой свободы, во
имя семейных привязанностей, во
имя жалости к другим людям, страдающим от этой
любви.